Неточные совпадения
— Да у него и не видно головы-то, все только живот, начиная с цилиндра до сапог, — ответила женщина. — Смешно, что царь — штатский, вроде купца, — говорила она. — И черное
ведро на голове — чего-нибудь другое надо бы для важности, хоть камилавку, как протопопы носят, а то у нас полицеймейстер красивее одет.
Встанешь утром, никуда не спеша, с полным равновесием в силах души, с отличным здоровьем, с свежей
головой и аппетитом, выльешь
на себя несколько
ведер воды прямо из океана и гуляешь, пьешь чай, потом сядешь за работу.
Со страхом оборотился он: боже ты мой, какая ночь! ни звезд, ни месяца; вокруг провалы; под ногами круча без дна; над
головою свесилась гора и вот-вот, кажись, так и хочет оборваться
на него! И чудится деду, что из-за нее мигает какая-то харя: у! у! нос — как мех в кузнице; ноздри — хоть по
ведру воды влей в каждую! губы, ей-богу, как две колоды! красные очи выкатились наверх, и еще и язык высунула и дразнит!
Я, с полатей, стал бросать в них подушки, одеяла, сапоги с печи, но разъяренный дед не замечал этого, бабушка же свалилась
на пол, он бил
голову ее ногами, наконец споткнулся и упал, опрокинув
ведро с водой. Вскочил, отплевываясь и фыркая, дико оглянулся и убежал к себе,
на чердак; бабушка поднялась, охая, села
на скамью, стала разбирать спутанные волосы. Я соскочил с полатей, она сказала мне сердито...
Я зачерпнул из
ведра чашкой, она, с трудом приподняв
голову, отхлебнула немножко и отвела руку мою холодной рукою, сильно вздохнув. Потом взглянула в угол
на иконы, перевела глаза
на меня, пошевелила губами, словно усмехнувшись, и медленно опустила
на глаза длинные ресницы. Локти ее плотно прижались к бокам, а руки, слабо шевеля пальцами, ползли
на грудь, подвигаясь к горлу. По лицу ее плыла тень, уходя в глубь лица, натягивая желтую кожу, заострив нос. Удивленно открывался рот, но дыхания не было слышно.
И в самом деле: захотелось бы Патапу Максимычу в
головы, давным бы давно безо всяких угощеньев его целой волостью выбрали, да не того он хочет: не раз откупался, ставя
на сходе
ведер по пяти зелена вина для угощенья выборщиков.
Опуская в колодец свое
ведро, чернобородый Кирюха лег животом
на сруб и сунул в темную дыру свою мохнатую
голову, плечи и часть груди, так что Егорушке были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли; увидев далеко
на дне колодца отражение своей
головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем же; когда он поднялся, его лицо и шея были красны, как кумач.
Я кротко простонал и вылез из корыта. Два
ведра вылил
на себя с остервенением. Потом, сидя
на корточках перед пастью печки,
голову засовывал в нее, чтобы хоть немного просушить.
Лужа крови. Мои руки по локоть в крови. Кровяные пятна
на простынях. Красные сгустки и комки марли. А Пелагея Ивановна уже встряхивает младенца и похлопывает его. Аксинья гремит
ведрами, наливая в тазы воду. Младенца погружают то в холодную, то в горячую воду. Он молчит, и
голова его безжизненно, словно
на ниточке, болтается из стороны в сторону. Но вот вдруг не то скрип, не то вздох, а за ним слабый, хриплый первый крик.
— Водой его! — вскрикнул он и, зачерпнув железным ковшом в
ведре, вылил ему
на голову. Петр Степанович пошевелился, приподнял
голову, сел и бессмысленно смотрел пред собою.
Наконец Петр пришел в себя, побрел к колодцу, вылил себе
на голову три
ведра холодной воды, разбудил мужиков.
— Так арестуйте же и меня вместе с маркизом! — воскликнула она вне себя от негодования и неожиданно для всех схватила стоявшее близ умывальника фаянсовое
ведро, полное грязной воды, и вылила его
на голову комиссара.
Публика неодобрительно и боязливо разошлась; в сумраке сеней я видел, как сердито сверкают
на круглом белом лице прачки глаза, налитые слезами. Я принес
ведро воды, она велела лить воду
на голову Сидорова,
на грудь и предупредила...
Наконец, когда уж мне вылили
на голову целое
ведро холодной воды (я помню, я все кричал: лей! лей!) — только тогда я понял, что я — я.
Но зато при первом звуке, раздавшемся в сенях, он быстро поднял
голову и тотчас же обратился в ту сторону. Увидев жену, которая показалась
на крылечке с коромыслом и
ведрами, он пошел к ней навстречу, самодовольно ухмыляясь в бороду.
Задыхаясь от усилия, Назар поднял вверх выше
головы ведро с водой и вылил ее
на спину жеребца от холки до хвоста. Это было знакомое Изумруду бодрое, приятное и жуткое своей всегдашней неожиданностью ощущение. Назар принес еще воды и оплескал ему бока, грудь, ноги и под репицей. И каждый раз он плотно проводил мозолистой ладонью вдоль по шерсти, отжимая воду. Оглядываясь назад, Изумруд видел свой высокий, немного вислозадый круп, вдруг потемневший и заблестевший глянцем
на солнце.
Поминутно мелькали перед ними обыватели: кто с полными
ведрами на коромысле, кто с кузовами спелых ягод, и все разодетые по праздничному: мужики в синих зипунах, охваченных разноцветными опоясками, за которыми были заткнуты широкие палицы,
на головах их были шапки с овчиною опушкой,
на ногах желтые лапти; некоторые из них шли ухарски, нараспашку, и под их зипунами виднелись красные рубашки и дутые модные пуговицы, прикреплявшие их вороты; бабы же — в пестряных паневах, в рогатых кичках, окаймленных стеклярусовыми поднизьями — кто был зажиточнее, — а сзади златовышитыми подзатыльниками.
Дурачок, в изодранной сермяге и босой, вымокший
на дожде, таскает в сени дрова и
ведра с водой. Он то и дело заглядывает ко мне в горницу; покажет свою лохматую, нечесаную
голову, быстро проговорит что-то, промычит, как теленок, — и назад. Кажется, что, глядя
на его мокрое лицо и немигающие глаза и слушая его голос, скоро сам начнешь бредить.
Генерал. Жаль! А то бы…
ведро холодной воды
на него, когда он ляжет спать! Это делали у меня в корпусе с трусливыми кадетами… Ужасно смешно, когда
голый и мокрый человек прыгает и орет!..
Марфе Андревне погрозили непереносным срамом, что разденут ее сейчас донага, осмолят ей
голову дегтяным
ведром и обсьпят пуховой подушкой да, привязав
на шелудивого коня, о рассвете в село
на базар выгонят.
Неизъяснимое равнодушие трёх его слов отдалось в
голове и груди Орлова, как три тупых удара. С бессмысленной гримасой
на лице он повернулся к двери, но навстречу ему влетел Чижик, с
ведром в руке, запыхавшийся и весь в поту.
Вот один раз, это уж
на последнем году мужниной жизни (все уж тут валилось, как перед пропастью), сделайся эта кума Прасковья Ивановна именинница. Сделайся она именинница, и пошли мы к ней
на именины, и застал нас там у нее дождь, и такой дождь, что как из
ведра окатывает; а у меня
на ту пору еще
голова разболелась, потому выпила я у нее три пунша с кисляркой, а эта кислярская для
головы нет ее подлее. Взяла я и прилегла в другой комнатке
на диванчике.
Пришел Тяпа с
ведром воды, поставил его
на нары рядом с
головой учителя и, взяв его руку, поднял
на своей руке, как бы взвешивая.
— Коли, братец ты мой, мужики по себе разойдутся! — отвечал Петр. — Когда еще это бывало? Последнего лыка каждому жалко; а мы с батькой разве лучше других? Прикидывали, прикидывали — все ни ему, ни мне не ладно, и пошли
на мир… Ну, а мировщину нашу тоже знаешь: весь разум и совет идет из дьяконовского кабака. Батька, известно, съездил туда по приказу мачехи, ведерко-другое в сенях, в сборной, выставил, а мне,
голова, не то что
ведро вина, а луковицы купить было не
на что.
Старик молча взял из киота икону, которой благословлял его к венцу и, крестообразно осенив ею сына, положил ему
на голову. Благословение
на братоубийство было дано. Отец и сын разошлись спать, но едва ли сомкнули в эту ночь глаза. Наступил роковой день. Наточив топор и захватив с собой как его, так и четверть
ведра водки, Петр после полудня отправился
на заимку. Приехав туда, он начал молиться и ждать.